Роман Дмитрия Глуховского «Метро 2034»

Глава 11. Дары.

— Докладывай!
Что-что, а застать врасплох он умел превосходно. В гарнизоне о командире ходили легенды: бывший наемник славился искусством обращения с холодным оружием и своей способностью растворяться в темноте.

Когда то, ещё до того, как осесть на Севастопольской, он в одиночку вырезал целые вражеские блокпосты, стоило дозорным проявить малейшее легкомыслие. Артем подскочил, прижимая трубку к уху плечом, отдал честь и с некоторым сожалением прекратил отсчет. Командир подошел к листку дежурств, сверился с часами, напротив даты — третье ноября — поставил отметку: девять двадцать две, расписался и обернулся к Артему.

— Тишина. В смысле, никого нет.
— Молчат?.. — командир пожевал; разминая мышцы, хрустнул шеей. — Не поверю.
— Во что не поверите? — опасливо уточнил Артем.
— В то, что так быстро Добрынинскую накрыло. Что же, эпидемия уже в Ганзе? Ты представляешь себе, что должно было начаться, если Кольцо поражено?
— Но мы ведь не знаем, — неуверенно отозвался Артем, — может, уже и началось. Связи ведь нет.
— А если провода повреждены? — командир нагнулся, побарабанил пальцами по столу.
— Было бы, как с базой, — Артем мотнул головой в сторону туннеля, уходящего к Севастопольской. — Набираю — вообще все глухо. А тут хотя бы гудки идут. Техника работает.

— А базе мы, видимо, не нужны, раз к воротам больше никто не приходит. Или нет просто уже никакой базы. И Добрынинской тоже нет, — ровно произнес командир. — Слушай, Попов… А если там никого не осталось, то и мы все скоро передохнем. Никто нам на помощь не придет. И карантин наш тогда ни к чему. Может, ну его к черту, как считаешь? — он пожевал снова.
— Никак нет, карантин необходим, — испуганно открестился от такой ереси Артем, вспоминая манеру командира сначала стрелять дезертирам в живот, а потом зачитывать им приговор.
— Необходим, — задумчиво повторил тот. — Сегодня ещё трое заболели. Двое местных и наш один. Акопов. А Аксенов умер.

— Аксенов? — Артем трудно сглотнул, зажмурился.
— Расшиб себе голову о рельс. Говорил, что очень болела, — так же ровно продолжил командир. — И он не первый. Чертовски сильно должна болеть голова, чтобы полчаса стараться расколотить её себе, стоя на коленях, а?
— Так точно, — Артема замутило.
— Не тошнит? Слабости нет? — заботливо спросил командир, направляя фонарик ему в лицо. — Рот открой. Скажи «Аааа». Молодец. Ты вот что, Попов, лучше дозвонись. Дозвонись, Попов, до Добрынинской, и пусть они тебе скажут, что у Ганзы есть вакцина, и что их санитарные бригады скоро будут здесь. И что они нас, здоровых, спасут. А больных вылечат. И что мы не останемся в этом аду на веки вечные. И вернемся домой к женам. Ты к Гале своей вернешься. А я к Алене и к Вере. Понял, Попов?
— Так точно, — судорожно кивнул Артем.
— Вольно.

  • * *

Его тесак надломился у самой рукояти, не выдержав веса рухнувшего на него создания. Лезвие вошло так глубоко в тушу, что его даже не пытались оттуда извлечь. Сам обритый, весь исполосованный когтями, уже почти трое суток не приходил в себя. Саша ничем не могла ему помочь, но ей все равно было необходимо его увидеть. Хотя бы для того, чтобы сказать ему спасибо… Пусть он её и не услышал бы. Но врачи не пускали девушку к нему в палату, говоря, что раненому не нужно ничего, кроме покоя. Она не знала наверняка, ради чего обритый убил тех людей с дрезины. Но если он стрелял, чтобы спасти её, Саша смогла бы его оправдать. Она честно пыталась в это поверить, а у нее не получалось. Правдоподобней было другое объяснение: убивать ему проще, чем просить.

Однако на Павелецкой все было совсем иначе. Никаких сомнений: он шел именно за Сашей и был даже готов погибнуть за нее. Значит, она все же не ошиблась — между ними и вправду начинала образовываться связь? Когда он окликнул её там, на Коломенской, она ждала пули, а не приглашения идти дальше вместе. А когда послушно обернулась, сразу заметила произошедшую в нем перемену, хоть его пугающее лицо и оставалось таким же бесстрастным. Дело было в глазах: словно в смотровую щель неподвижных черных зрачков вдруг выглянул кто-то другой. Кто то, кому она была любопытна.

Кто то, кому она теперь была обязана жизнью. Думала — не передать ли ему серебряное кольцо, намеком, как сделала когда-то её мать? Но побоялась, что обритый не поймет знак. А как ей ещё его отблагодарить? Подарить ему нож взамен того, что он сломал, защищая её — самое малое, что Саша могла сделать. Когда она застыла, осененная этой простой мыслью, перед лавкой оружейника, представляя себе, как вручит обритому его новый клинок, как он посмотрит на нее, что скажет… Она даже забыла на миг, что собирается купить убийце орудие, которым тот будет резать глотки и распарывать животы. В ту минуту он был для нее не бандитом, а героем, не душегубом, а воином; а прежде всего — мужчиной. И ещё, невысказанное и даже толком не додуманное, у нее в голове вертелось: его клинок сломан, а сам он, раненный, не может очнуться. Может, если у него будет целый нож… Это как амулет…

Все-таки купила. И вот, стоя у его постели, спрятав подарок за спину, Саша ждала, пока он ощутит её или хотя бы почувствует близость лезвия. Обритый дернулся, захрипел, стал харкать словами, но так и не очнулся: тьма слишком крепко его держала. До сих пор Саша никогда не произносила его имени не только вслух, но и про себя. Прежде чем громко позвать его, она прошептала это имя, как бы испытывая его, и наконец решилась.
— Хантер!
Обритый затих, прислушиваясь, словно она находилась где-то невообразимо далеко, и её голос долетал до него едва уловимым эхом, но так и не откликнулся. Саша повторила ещё раз — громче, настойчивей. Она не собиралась отступать, пока он не откроет глаза. Ей хотелось стать его туннельным огоньком.

В коридоре кто-то удивленно вскрикнул, зашаркали сапоги, и Саша, чтобы не терять время, присела на корточки и положила нож на тумбочку у изголовья койки.
— Это тебе, — сказала она.
Стальные пальцы сомкнулись вокруг Сашиной кисти в хватке, способной искрошить ей кости. Раненый сумел приподнять веки, но его взгляд неосмысленно бродил вокруг, ни на чем не задерживаясь.
— Спасибо тебе… — девушка не делала попыток высвободить зажатую капканом руку.
— Что вы здесь делаете?!

К ней подскочил рослый детина в засаленном белом халате, ужалил обритого шприцом, и тот сразу обмяк. Рывком поднимая Сашу на ноги, санитар сквозь стиснутые зубы шипел:
— Ты что, не понимаешь? Он в таком состоянии… Доктор запретил…
— Это ты не понимаешь! Он должен за что-то держаться, а от ваших уколов у него руки разжимаются…
Он подтолкнул Сашу к выходу, но та, пролетев несколько шагов, развернулась и упрямо зыркнула на него исподлобья.
— Чтобы я тебя здесь больше не видел! А это ещё что такое? — он заметил нож.
— Это его… Я ему принесла, — замялась Саша. — Если бы не он… меня бы эти твари на части разорвали.
— А меня доктор разорвет, если узнает, — буркнул санитар. — Все, проваливай!
Но Саша задержалась ещё на мгновенье и, снова обращаясь к утопшему в лекарственном дурмане Хантеру, договорила-таки:
— Спасибо. Ты меня спас.
Шагнула вон из палаты и вдруг услышала тихое, надсадное:
— Я только хотел убить его… Чудовище…
Дверь хлопнула ей в лицо, и в замке лязгнул ключ.

  • * *

Нож предназначался для чего-то другого, Гомер сразу понял это. Довольно было раз услышать, как девчонка зовет барахтающегося в топком бреду бригадира — и требовательно, и нежно, и жалобно. Уже готовый вмешаться, старик смутился и отступил: здесь ему не надо было никого спасать. Помочь он мог только одним: побыстрее убраться вон, чтобы не спугнуть Сашу. Как знать, вдруг она была права? Ведь на Нагатинской Хантер напрочь позабыл о своих спутниках, бросив их на растерзание призрачным циклопам. А в этом бою… Неужели для бригадира девчонка могла что-то значить?

Задумавшись, Гомер побрел по коридору в свою палату. Навстречу ему протопал санитар, толкнул старика плечом, но тот даже не обратил на него внимания. Пора отдать Саше вещицу, которую он для нее купил на рынке, сказал себе Гомер. Похоже, та ей скоро пригодится. Он достал из ящика стола пакет, покрутил его в руках. Девчонка ворвалась в комнату через несколько минут — напряженная, растерянная и злая. С ногами забралась на свою кровать, уставилась в угол. Гомер ждал — разразится гроза или минует? Саша молчала, только принялась обгрызать ногти. Наставало время для решительных действий.

— У меня для тебя подарок, — старик вылез из-за стола и положил сверток на покрывало рядом с девушкой.
— Зачем? — клацнула она клешней, не показываясь из раковины.
— А зачем вообще люди дарят друг другу что-то?
— Чтобы заплатить за добро, — уверенно ответила Саша. — Которое им уже сделали, или о котором они потом попросят.
— Тогда будем считать, я плачу тебе за добро, которое ты мне уже сделала, — улыбнулся Гомер. — Больше мне тебя просить не о чем.
— Я тебе ничего не сделала, — возразила девушка.
— А как же моя книга? Я тебя в ней уже поселил. Надо рассчитаться, не хочу быть в долгу. Все, давай, разворачивай, — он подпустил в тон шутливого раздражения.

— Я тоже не люблю быть должна, — сказала Саша, разрывая обертку. — Что это? Ой!
Она держала в руках красный пластмассовый диск, плоскую коробочку, раскрывающуюся пополам. Когда-то это была дешевенькая походная пудреница, но оба лотка — для пудры и румян — давно опустели. Зато зеркальце, вставленное во внутреннюю часть крышки, сохранилось отлично.
— Тут видно лучше, чем в луже, — Саша забавно выпучила глаза, изучая свое отражение. — Зачем ты мне это дал?
— Иногда полезно увидеть себя со стороны, — усмехнулся Гомер. — Помогает многое о себе понять.
— И что я должна о себе понять? — насторожилась она.

— Есть люди, которые никогда не видели своего отражения, и поэтому всю жизнь принимают себя за кого-то другого. Изнутри часто бывает плохо видно, а подсказать некому… И пока они случайно не натолкнутся на зеркало, будут продолжать заблуждаться. И даже когда посмотрят на отражение, часто не могут поверить, что видят самих себя.
— И кого я в нем вижу? — настаивала она.
— Ты скажи мне, — он сложил руки на груди.
— Себя. Ну… девчонку, — чтобы удостовериться, она повернулась к зеркальцу одной щекой, потом другой.
— Девушку, — поправил её Гомер. — И довольно неряшливую.
Она покрутилась ещё немного, потом стрельнула в Гомера глазами, собираясь что-то спросить, передумала, помолчала, все же набралась духу и выпалила, заставив старика поперхнуться:
— Я урод?

— Трудно сказать, — он еле удерживал в узде расползающиеся уголки губ. — Под грязью не видно.
— Так в этом дело? — Саша вскинула брови. — Мужчины что, не чувствуют женскую красоту? Вам надо все показывать и объяснять?
— Пожалуй, что так. И пользуясь этим, нас часто обманывают, — рассмеялся Гомер. — Краски способны творить с женским лицом настоящие чудеса. Но в твоем случае, речь идет не о реставрации портрета, а скорее о раскопках. По торчащей из земли пятке античной статуи сложно судить о её красоте. Хотя почти наверняка она прекрасна, — снисходительно добавил он.
— Что такое «античная»? — Саша искала подвох.
— Древняя, — продолжал забавляться Гомер.
— Мне только семнадцать! — запротестовала она.
— Это выяснят уже позже. Когда раскопают, — старик с невозмутимым видом уселся обратно за стол, раскрыл тетрадь на последней заполненной странице, и принялся перечитывать записи, постепенно мрачнея.

Если раскопают. И девочку, и его самого, и всех остальных. Когда-то он развлекал себя такими размышлениями: что, если через тысячелетия археологи, изучая развалины старой Москвы, от которой тогда уже и имени не останется, найдут один из входов в подземные лабиринты? Решат, наверное, что наткнулись на гигантское массовое захоронение — вряд ли ведь кому-то придет на ум, что люди могли жить в этих темных катакомбах. Некогда высокоразвитая культура на закате своего существования явно деградировала, определят они: вождей погребали в склепах вместе со всем скарбом, оружием, прислугой и наложницами. В его тетради оставалось ещё восемьдесят с лишним чистых листов. Хватит ли, чтобы вместить оба мира — и тот, что лежал на поверхности, и то, что находился в метро?

— Ты меня не слышишь? — девчонка потрясла его за руку.
— Что? Прости, задумался, — он потер лоб.
— А древние статуи правда красивые? Ну, то, что казалось людям красивым раньше, ещё остается красивым сегодня?
— Да, — старик пожал плечами.
— И завтра останется? — продолжала допытываться она.
— Наверное. Если будет кому оценить.
Саша задумалась и смолкла; Гомер, опять съезжая в колею своих невеселых раздумий, не торопил беседу.

-То есть, красота без человека не существует? — наконец озадаченно спросила Саша.
— Нет, наверное, — рассеянно ответил он. — Если некому её видеть… Ведь животные неспособны…
— А если звери отличаются от людей тем, что не видят разницы между прекрасным и уродливым, — задумалась Саша, — значит, без красоты человек тоже не может существовать?
— Может вполне, — покачал головой старик. — Многие в ней совсем не нуждаются.
Девчонка запустила руку в карман и вытащила из него непонятный предмет: разрисованный квадратик то ли из полиэтилена, то ли из пластика. Робко и вместе с тем гордо, будто открывала великое сокровище, Саша протянула его Гомеру.

— Что это? — спросил тот.
— Ты скажи мне, — хитро улыбнулась она.
— Ну, — он осторожно взял квадратик в руки, прочитал надписи, вернул его девушке, — упаковка от чайного пакетика. С картинкой.
— С картиной, — поправила она его. — С красивой картиной, — добавила она с вызовом. — Если бы не она, я бы… озверела.
Гомер глядел на нее, ощущая, как набухают глаза, как приближаются слезы и становится труднее дышать. Сентиментальный дурак, хлестнул он себя. Прокашлялся, вздохнул.

— Ты никогда не поднималась наверх, в город? Кроме этого раза?
— А что? — Саша спрятала пакетик обратно. — Хочешь сказать мне, что там все не так, как на картине? Что такого вообще не бывает? Я сама все это знаю. Знаю, как выглядит город — дома, мост, река. Страшно и пусто.
— Наоборот, — откликнулся старик. — Прекраснее этого города я ничего не видел. А ты… судишь о целом метро по одной шпале. Я, наверное, тебе описать это даже не сумею. Здания выше любых скал. Проспекты, бурлящие, как горные потоки. Негаснущее небо, светящийся туман… Город тщеславный, сиюминутный — как любой из миллионов его жителей. Безумный, хаотический. Весь состоящий из сочетаний несочетаемого, построенный безо всяких планов. Не вечный, потому что вечность слишком холодна и неподвижна. Но такой живой! — он сжал кулаки, потом махнул рукой. — Тебе не понять. Надо смотреть самой… В тот миг он уже и сам верил, что, поднимись Саша на поверхность, ей тоже явится призрак того города; верил, совершенно позабыв, что для этого нужно было знать его при жизни.

  • * *

Старик смог как-то договориться, и её пропустили за кордон Ганзы — под конвоем, будто на расстрел, отвели через всю станцию в служебные помещения, где находилась местная баня. Общее у двух Павелецких было только название, будто двух сестер разлучили при рождении, и одна попала в богатую семью, а другая росла на голодном полустанке или вовсе в туннелях. Радиальная получилась грязноватой, бесшабашной, но легкой и просторной. Кольцевая — низкая, коренастая, прилично освещенная и начищенная до блеска, с первого взгляда выдавала свой характер — хозяйственный и прижимистый. В эти часы здесь было немноголюдно — наверное, все, кто не работал на станции, предпочитал балаган Радиальной чинной строгости Кольцевой.

В раздевалке она была одна. Стены, выложенные аккуратным желтым кафелем, пол в колотой многогранной плитке, крашеные железные шкафчики для обуви и одежды, электрическая лампочка на лохматом проводе, две обитых резаным дерматином скамьи… Внутри у нее все замерло от восторга. Тощая усатая банщица выдала ей полотенце невероятно белого цвета и твердый кирпичик серого мыла, разрешила запереть душевую на засов. И клеточки полотенца, и тошнотворный мыльный запах — все это принадлежало далекому-далекому прошлому, когда Саша была любимой и оберегаемой комендантской дочкой. Она и забыла, что где-то все эти вещи ещё существуют.

Саша расстегнула задубевший от грязи комбинезон, выбралась из него поскорее. Стянула футболку, сбросила шорты, и вприпрыжку понеслась к обметанной ржавчиной трубе с самодельной лейкой. Через силу, скользя пальцами по обжигающему железному вентилю, высвободила горячую воду… Кипяток! Прижимаясь к стенке, чтобы уберечься от шпарящих брызг, крутанула другой. Наконец смешала холод и жар в нужном соотношении, прекратила свою пляску и вся растворилась в воде. А в зарешеченный слив вместе с пузырчатой водой стекали пыль, сажа, машинное масло, кровь — и Сашина, и других людей, усталость и отчаяние, вина, тревога. Прошло немало времени, прежде чем вода посветлела.

Хватит ли этого, чтобы старик перестал её подначивать, думала Саша, будто чужие разглядывая свои розовые распаренные ступни, изучая непривычно белые ладони. Хватит ли, чтобы её мужчины могли углядеть её красоту? Может, Гомер был прав, и ей глупо было приходить к раненому, не приведя себя в порядок? Наверное, таким вещам ещё придется учиться. Заметит ли он, как Саша переменилась? Она завернула вентили, прошлепала в раздевалку, раскрыла подаренное зеркало… Нет, не обратить на это внимание было невозможно.

Горячая вода помогла ей разжаться, побороть сомнения. Своими странными словами о чудовище обритый не хотел её оттолкнуть. Он просто не успел ещё очнуться и обращался не к ней, а лишь продолжал ожесточенный спор, который вел с кем-то в своем кошмаре. Ей нужно только дождаться, когда он придет в себя, и в эту минуты оказаться с ним рядом, чтобы… Чтобы Хантер сразу увидел её, и чтобы сразу понял. А что после? Незачем ей об этом думать. Он достаточно опытен, чтобы она могла во всем ему довериться. Вспоминая, как обритый мечется в бреду, Саша чувствовала, пусть и не могла объяснить, как: Хантер искал её, потому что она была способна успокоить его, принести облегчение от жара, помочь ему обрести равновесие. И чем она больше об этом думала, тем жарче становилось ей самой.

Засаленный комбинезон у нее отняли, обещав выстирать, взамен вручили истончившиеся светло-синие брюки и дырявый свитер с горлом. В новой одежде ей было тесновато и неуютно. К тому же, пока её вели обратно через пограничные посты в лазарет, к брюкам и свитеру липли почти все мужские взгляды, и когда Саша добралась до своей кровати, ей уже снова хотелось в душ. Старика в комнате не оказалось, но скучать в одиночестве ей не пришлось. Через несколько минут дверь скрипнула, и внутрь заглянул доктор.
— Ну что, поздравляю. Можете навестить. Очнулся.

  • * *

— Какое сегодня число?
Бригадир приподнялся на локте, тяжело поводя головой, и впился глазами в Гомера. Тот зачем-то схватился за запястье, хотя часов давно уже не носил, развел руками.
— Второе. Второе ноября, — подсказал санитар.
— Трое суток, — Хантер сполз на подушку. — Трое суток провалялся. Опаздываем. Надо идти.
— Далеко не уйдешь, — попытался урезонить его санитар. — В тебе и крови-то почти не осталось.
— Надо идти, — не обращая на него внимания, повторил бригадир. — Времени мало… Бандиты… — и вдруг осекся. — Зачем тебе респиратор?

Старик готовился к этому вопросу; у него было целых три дня, чтобы выстроить линии обороны и спланировать контрнаступление. Беспамятство Хантера избавляло его от ненужных признаний: теперь их можно было заменить продуманной ложью.
— Нет никаких бандитов, — прошептал он, склонившись над постелью раненого. — Пока ты был в бреду… Все время разговаривал. Я все знаю.
— Что знаешь?! — Хантер сгреб его за ворот, рванул к себе.
— Про эпидемию на Тульской… Все в порядке, — старик умоляюще замахал рукой, удерживая санитара, который бросился было оттаскивать его от бригадира. — Я справлюсь. Нам нужно поговорить, могу я вас попросить…
Санитар нехотя уступил, накрыл иглу шприца колпачком и вышел из палаты, оставив их наедине.

— Про Тульскую… — Хантер ещё не спускал со старика бешеного, воспаленного взгляда, но мало-помалу зажим ослабевал. — Ничего больше?
— Только это. Что на станции очаг неизвестной инфекции. Что передается по воздуху… Что наши установили карантин, ждут помощи.
— Так. Так… — бригадир отпустил его. — Да. Эпидемия. Боишься заразиться?
— Береженого бог бережет, — осторожно ответил Гомер.
— Ну да. Ничего… Я близко не подходил, сквозняк был в их сторону… Не должен.
— Зачем эта история про бандитов? Что собираешься делать? — расхрабрился старик.
— Сначала на Добрынинскую, договориться. Потом зачистить Тульскую. Нужны огнеметы. Иначе никак…

— Заживо сжечь всех на станции? А наших? — старик ещё продолжал надеяться, что слова об огнеметчиках, брошенные бригадиром, были таким же обманным маневром, как и все прочее, что тот говорил начальству Севастопольской.
— Почему заживо… Трупы. Нет выхода. Всех зараженных, всех контактеров. Весь воздух. Я слышал об этой болезни… — Хантер закрыл глаза, облизнул растрескавшиеся губы. — Лекарства нет. Пару лет назад была вспышка… Две тысячи трупов.
— Но ведь она остановилась?..
— Блокада. Огнеметы, — бригадир повернул к старику свое обезображенное лицо. — Нет другого средства. Если вырвется… Хоть один человек. Всем конец. Да, врал про бандитов. Иначе Истомин не разрешил бы перебить всех. Слишком мягкий. А я приведу тех, кто не задает вопросов.

— А вдруг есть люди, у которых иммунитет? — робко начал Гомер. — Вдруг там есть здоровые? Я… Ты говорил… Вдруг их ещё можно спасти?
— Не бывает иммунитета. Все контактеры заражаются. Там нет здоровых людей, есть только более живучие, — отрезал бригадир. — Для них же хуже. Дольше будут мучиться. Поверь… Это им нужно, чтобы я их… чтобы их прикончили.
— А вот тебе это зачем? — на всякий случай старик отодвинулся подальше от койки.
Хантер устало смежил веки — и опять Гомер заметил, что тот его глаз, что находился на изуродованной половине лица, не может полностью закрыться. Ответа бригадир не давал так долго, что старик собрался уже бежать за доктором.
Но потом, медленно и раздельно, словно отправленный гипнотизером в бесконечно далекое прошлое за утерянными воспоминаниями, сквозь стиснутые зубы тот произнес:
— Я должен. Защищать людей. Устранять любую опасность. Я только для этого.

  • * *

Обнаружил ли он её нож? Понял ли, что это от нее? Вдруг не разгадает или не увидит ли в нем обещание? Она летела по коридору, отгоняя досаждавшие ей мысли, не зная ещё, что она сейчас ему скажет… Как жаль, что он пришел в сознание раньше, чем она оказалась у его постели! Саша застала почти весь разговор — замерев на пороге и отпрянув, когда речь зашла об убийствах. Конечно, расшифровать все она не могла, но ей это было и ни к чему. Самое важное она уже услышала. Больше ждать было незачем, и Саша громко постучалась. У старика, поднимавшегося ей навстречу, лицо было сведено отчаянием. Гомер еле двигался, будто ему тоже достался обессиливающий укол, и фитиль в его зрачках кто-то вывернул. Саше он ответил безвольным кивком — словно висельника дернули кверху за веревку.

Девушка присела на краешек нагретого табурета, прикусила губу и задержала дыхание, прежде чем ступить в новый неизведанный туннель.
— Тебе понравился мой нож?
— Нож? — обритый осмотрелся, наткнулся на черный клинок и, не прикасаясь к нему, настороженно уставился на Сашу. — Это ещё что такое?
— Это тебе, — ей будто в лицо поддали паром. — Твой сломался. Когда ты… Спасибо…
— Странный подарок. Ни от кого не принял бы такой, — после тяжелого молчания промолвил он.
В его словах ей почудился полунамек, многозначительная недоговоренность, и она, принимая игру, но не зная всех её правил, стала подбирать слова наощупь. Выходило неуклюже, неверно, но её язык вообще плохо подходил для того, чтобы описывать то, что творилось у Саши внутри.

— Ты тоже чувствуешь, что у меня есть кусок тебя? Тот кусок, который из тебя вырвали… Который ты искал? Что я могу тебе его отдать?
— Что ты несешь? — он плеснул в нее ледяной водой.
— Нет, ты чувствуешь это, — ежась, настаивала Саша. — Что со мной ты станешь целым. Что я могу быть с тобой, и что я должна. Иначе зачем ты взял меня с собой?
— Уступил напарнику, — его голос был бесцветен и пуст.
— Почему защитил от людей на дрезине?
— Я убил бы их в любом случае.
— Зачем тогда ты спас меня от той твари на станции?!
— Надо было уничтожить их всех.
— Лучше бы она меня сожрала!

— Ты недовольна, что осталась в живых? — непонимающе переспросил он. — Так поднимись наверх по эскалатору, там таких ещё много.
— Я… Ты хочешь, чтобы я…
— Я ничего от тебя не хочу.
— Я помогу тебе остановиться!
— Ты цепляешься за мои сапоги.
— Ты не чувствуешь, что?!..
— Я ничего не чувствую, — на вкус его слова отдавали ржавой водой.

Даже страшная клешня белесого чудовища не смогла достать её так глубоко. Саша вскочила, раненая, метнулась вон из палаты. По счастью, её комната была пуста. Она забилась в угол, свернулась в клубок. Поискала в кармане зеркало — хотела вышвырнуть его прочь — но не нашла; кажется, выронила у постели обритого. Когда слезы подсохли, она уже знала, что ей делать. Сборы не заняли у нее много времени. Старик простит ей, что она украла его автомат — он, наверное, простит ей что угодно. Брезентовый защитный костюм, отчищенный и обеззараженный, ждал её в подсобке, безвольно свисая с крюка. Словно какой-то колдун выпотрошил и проклял убитого толстяка, заставив его и после смерти везде следовать за Сашей и исполнять её волю.

Она влезла в него, вывалилась в коридор, прокатилась по переходу и поднялась на платформу. Где-то по пути её лизнул ручеек волшебной музыки, источник которой она так и не обнаружила в прошлый раз. Не нашлось на поиски лишних минут и сейчас. Приостановившись лишь на мгновенье, Саша преодолела искушение и двинулась дальше к цели своего похода. Днем на посту у эскалатора дежурил только один дозорный: в светлое время суток создания с поверхности никогда не тревожили станцию. На объяснения у нее не ушло и пяти минут: путь наверх здесь был открыт всегда, невозможно по эскалатору было только спуститься. Оставив сговорчивому дозорному полупустой автоматный рожок, Саша поставила ногу на первую из ступеней лестницы, ведущей прямо к небу. Подтянула сползающие штаны и вознеслась.

Продолжение следует…

Комментарии

CAPTCHA
Этот вопрос задается для того, чтобы выяснить, являетесь ли Вы человеком или представляете из себя автоматическую спам-рассылку.
  ___           _   _   _____ 
|_ _| __ __ | | | | | ____|
| | \ \ / / | |_| | | _|
| | \ V / | _ | | |___
|___| \_/ |_| |_| |_____|
Введите код, изображенный в стиле ASCII-арт.