Роман Дмитрия Глуховского «Метро 2034»

Глава 9. ВОЗДУХ.

Страх и ужас — совсем не одно и то же. Страх подхлестывает, заставляет действовать, изобретать. Ужас парализует тело, останавливает мысли, лишает людей человеческого. Гомер достаточно повидал на своем веку, чтобы знать разницу между ними. Его бригадир, не наделенный способностью испытывать страх, неожиданно оказался подвластным ужасу. Но то, что привело Хантера в такое состояние, удивило старика ещё сильнее. Труп, с которого тот успел снять противогаз, выглядел необычно. Под черной резиной обнаружилась темная, лоснящаяся кожа, вывернутые губы, приплюснутый широкий нос. Негров Гомер не видел с тех пор, как перестал работать телевизор с музыкальными каналами — двадцать с лишним лет назад, но узнать в убитом человека другой расы не составляло труда. Курьез — определенно, но объект фобии?..

Впрочем, бригадир уже взял себя в руки; странный приступ не продолжался и минуты. Приблизившись к дрезине, он осветил плосконосое лицо, прорычал что-то невнятно и принялся грубо раздевать непослушное тело, причем Гомер отдал бы голову на отсечение, что слышит хруст ломающихся пальцев.
— Такая кара… В ком ещё больше человека… — хрипел он еле слышно.
Перепутал с кем-нибудь? Калечит мертвого в отместку за минутное унижение или все же сводит давние и куда более серьезные счеты? Старик украдкой поглядывал на бригадира, сквозь отвращение обдирая другой труп — совершенно обыкновенный.
Девчонка в свежевании добычи не участвовала, а Хантер её не принуждал. Она отошла, присела на рельсы и скрыла лицо в ладонях. Гомеру почудилось, что она плачет, хотя всхлипывание, пропущенное через банки противогаза, было неотличимо от смешка.

Трупы Хантер выволок за ворота и свалил в кучу. Не пройдет и суток, как от них ничего не останется. Днем власть над городом переходит к таким созданиям, что грозные ночные хищники забиваются глубоко в норы, безропотно дожидаясь своего часа. На темной униформе чужая кровь была не видна, но высохла она не сразу. Холодно липла к животу, к груди, будто хотела вернуться в живое тело, причиняя мерзкий зуд и коже, и рассудку. Гомер спрашивал себя, так ли уж необходим был этот маскарад, и утешался только тем, что он поможет им избежать новых жертв на Автозаводской. Если расчет Хантера окажется верен, их беспрепятственно пропустят мимо, приняв за своих… Но если нет? Да и стремится ли он к тому, чтобы сократить число лишних смертей на своем пути?

Кровожадность бригадира не только отталкивала, но и интриговала Гомера. Самооборона не оправдывала и трети всех совершенных им убийств, но дело тут было в чем-то большем, чем заурядный садизм. Главное же, чем терзался старик — не для того ли, чтобы просто удовлетворить свою тягу, Хантер направлялся на Тульскую? Пусть несчастные, попавшие в западню на этой станции, не могли найти средства против загадочной лихорадки. Это ведь не значило, что его не существует в принципе! В подземном мире оставались ещё места, где продолжала тлеть научная мысль, где проводились исследования, разрабатывались новые лекарства, изготавливались сыворотки. К примеру, Полис — слияние четырех артерий, сердце метро, последнее подобие настоящего города, раскинувшееся в переходах между Арбатской, Боровицкой, Александровским садом и Библиотекой имени Ленина, где обосновались выжившие врачи и ученые. Или огромный бункер близ Таганской, тайный наукоград в собственности Ганзы…

Кроме того, Тульская могла быть не первой станцией, где разразилась эпидемия. Вдруг кому-то уже удалось одержать над ней верх? Разве возможно с такой легкостью отказываться от надежды на спасение, спрашивал себя Гомер. Конечно, у старика, теперь носящего часовую мину болезни в своем теле, был свой корыстный интерес. Гомер пытался смирить свой разум с возможностью скорой гибели, но его инстинкты требовали искать выхода. Найдя способ спасти Тульскую, он уберег бы и родную станцию, и сохранил бы жизнь себе самому. Но Хантер даже не собирался искать лекарство от этой болезни. Лишь единожды перебросившись парой слов с дозором на Тульской, он приговорил всех её обитателей к смерти, и сам тут же взялся привести приговор в исполнение. Пойдя на заведомую ложь, ввел в заблуждение командование Севастопольской своими байками о кочевниках, навязал ему свое решение и сейчас неумолимо приближался к тому, чтобы воплотить его, предав Тульскую огню. Или он знал о происходящем на станции нечто такое, что вновь переворачивало все с ног на голову? Нечто неизвестное ни Гомеру, ни тому, кто оставил на Нахимовском свой дневник…

  • * *

Чадящая старая дрезина для Саши стала машиной времени из сказок, которыми её иногда развлекал отец. Она уносила девушку не от Коломенской к Автозаводской, а возвращала из настоящего в прошлое. Хотя назвать настоящим каменный мешок, где она провела последние годы, этот слепой отросток в пространстве и во времени, могло прийти в голову только ей. Она хорошо помнила свой путь в ту сторону: отец, связанный, с шапкой на глазах и кляпом во рту, сидел рядом с ней, ещё совсем девочкой. Она все время плакала, и один из солдат расстрельной команды, складывая пальцы, показывал ей разных зверей, тенями плясавших на маленькой желтой арене, бегущей по потолку туннеля наперегонки с дрезиной.

Отцу зачитали приговор, когда они уже пересекли мост: революционный трибунал помиловал его, казнь заменена на пожизненную ссылку. Столкнули на рельсы, кинули нож, автомат с одним рожком и старый противогаз, помогли спуститься Саше. Солдат, показывавший ей лошадь и собаку, помахал девочке рукой. Не было ли его среди застреленных сегодня? Ощущение, что она дышит чужим воздухом, стало сильнее, когда она влезала в черный противогаз, снятый обритым с одного из тел. Каждый крошечный отрезок её дороги стоил кому-то жизни. Возможно, они все равно погибли бы, если бы эти двое прошли здесь без нее. Но она была с ними, а значит, становилась соучастницей.

Её отец не хотел возвращаться домой не только потому, что устал бороться. Он говорил, что все его унижения и лишения весят не больше, чем хотя бы одна чужая жизнь, и предпочитал страдать сам, не доставляя страданий другим. Саша знала, что чаша, на которую были сложены все забранные им жизни, и так находится далеко внизу, и отец просто пытался восстановить равновесие. Обритый мог ведь вмешаться раньше, мог просто напугать людей на дрезине одним своим появлением, обезоружить их без единого выстрела, Саша была в этом совершенно уверена. Никто из убитых не был ему достойным противником. Зачем он так?

Станция её детства оказалась ближе, чем она думала: не прошло и десяти минут, как впереди замерещили её огни. Подъезды к Автозаводской никем не охранялись. Видимо, её жители слишком полагались на запертые гермозатворы. За полсотни метров до платформы обритый перевел двигатель на малые обороты и, приказав Гомеру встать у руля, сам подобрался поближе к пулемету. Дрезина вкатилась на станцию почти неслышно и медленно-медленно. Или это время застыло для Саши, чтобы она успела за несколько коротких мгновений все увидеть и все вспомнить? В тот день отец отдал её на руки ординарцу, велев спрятать, пока все не разрешится, и тот увел её глубоко в станционное подбрюшье, в одно из служебных помещений. Но даже оттуда было слышно, как одновременно взревела сотня глоток, и он бросился обратно, чтобы быть рядом со своим командиром. Саша метнулась по пустым коридорам вслед за ним, выскочила в зал…

Они плыли вдоль платформы, и Саша смотрела на просторные семейные палатки и оборудованные под конторы вагоны, гоняющих в салки ребятишек и судачащих стариков, угрюмых мужчин, чистящих оружие… А видела своего отца, стоящего впереди тоненькой цепочки злых и напуганных мужчин, пытающейся охватить и удержать необъятную, выкипающую толпу. Подбежала, обняла за ногу. Он ошалело глянул вниз, стряхнул её и влепил затрещину подоспевшему адъютанту. Но что-то уже успело с ним произойти. Строй, замерший со вскинутыми автоматами, в ожидании команды открыть огонь, получил отбой. Единственным выстрелом стал выстрел в воздух: её отец начинал переговоры о мирной передаче станции революционерам. Её отец верил: человеку даются знаки. Надо только уметь видеть и правильно читать их.

Нет, время замедлилось не только для того, чтобы позволить ей ещё раз побывать в последнем дне детства. Вооруженных людей, поднимающихся навстречу дрезине, она заметила раньше всех остальных. Видела, как обритый неуловимым перетекающим движением оказался за гашеткой, как начал поворачиваться в сторону удивленных дозорных толстый вороненый ствол. Раньше старика услышала шипящий приказ остановить дрезину, и поняла: здесь сейчас погибнет столько народа, что их дыхания хватит ей на многие годы. Но она ещё могла помешать расправе, уберечь от чего-то невыразимо страшного и их, и себя, и ещё одного человека. Дозорные уже снимали автоматы с предохранителей, но возились с ними слишком долго, отставая от обритого на несколько ходов.

Она сделала первое, что пришло ей в голову. Вскочила и приникла к его бугристой железной спине, обняв его сзади и сомкнув руки на неподвижной, будто не дышащей, груди. Он вздрогнул, как если бы она ужалила его плеткой, замешкался… Опешили и изготовившиеся к стрельбе автоматчики. Старик понял её без слов. Дрезина рванулась с места, изрыгая черные горькие облака, и станция Автозаводская унеслась прочь. В прошлое.

  • * *

До самой Павелецкой никто больше не обмолвился ни словом. Хантер высвободился из нежданных объятий, разжав руки девушки так, будто гнул мешавший ему дышать стальной обруч. Но ругать ни её, ни Гомера не стал. Мимо единственного блокпоста проскочили на полной скорости, посланные с него веером пули впились в потолок над их головами. Бригадир успел выхватить свой пистолет и ответил тремя беззвучными вспышками. Одного, кажется, свалил, остальные слились со стенами, вжались в неглубокие выступы тюбингов и так уцелели.

Однако, думал Гомер, посматривая на сникшую девчонку. Он предполагал, что любовная линия завяжется вскоре после появления героини, но все развивалось уж слишком стремительно. Быстрее, чем он поспевал не только записывать, но и понимать. Выехав на Павелецкую, встали. Старику случалось бывать на этой станции, словно неумело перерисованной из готических легенд. Вместо незамысловатых колонн, которые держали своды на всех окраинных новостройках московского метро, Павелецкая опиралась на вереницу воздушных округлых арок, слишком высоких для обычных людей. Как и полагалось, Павелецкая была поражена необычным проклятием, и тоже вполне в духе этих легенд. Ровно в восемь вечера только что бурлившая станция вымирала и преображалась в собственный призрак. Из всего её деятельного и пройдошливого населения на платформе оставались лишь несколько смельчаков. Все прочие — вместе со своими детьми, со скарбом, с набитыми товаром баулами, со скамейками и лежанками — исчезали.

Забивались в убежище — чуть не километровой длины переход на Кольцевую линию — и там тряслись всю долгую ночь, пока на поверхности у Павелецкого вокзала рыскали пробудившиеся вечно голодные чудовища. Знающие люди говорили, что вокзал и прилегающие земли были их безраздельной вотчиной, и даже когда они спали, туда не отваживались забредать никакие другие твари. Жители Павелецкой были перед ними беззащитны: заслоны, отсекавшие на других станциях эскалаторы, тут попросту отсутствовали, и выход на поверхность всегда оставался открытым. По Гомеру, трудно было найти менее подходящее место для привала и ночлега. Но Хантер считал иначе: достигнув дальнего конца зала, дрезина встала.
— До утра будем здесь. Располагайтесь, — стащив противогаз, он обвел рукой станцию.

И покинул их. Девчонка проводила его взглядом, потом свернулась на жестком полу. Старик устроился поудобнее и прикрыл глаза, пробуя задремать. Тщетно: мысли о чуме, которой он обносит ещё здоровые станции, снова обступили его. Девушке тоже не спалось.
— Спасибо тебе. Я думала, ты такой же, как он, — подала она голос.
— Не думаю, что есть ещё такие люди, — откликнулся старик.
— Вы с ним друзья?
— Как рыба-прилипала с акулой, — невесело улыбнулся он, думая про себя, что так оно и есть: людей пожирает Хантер, но кровавые шматы человечины перепадают и Гомеру, пока он находится с ним рядом.
— Как это? — она приподнялась.

— Куда он, туда и я. Я думаю, что без него не обойдусь, а он… Может быть, он думает, что я его очищу. Хотя на самом деле никто не знает, что он думает.
— А почему ты без него не можешь? — девушка подсела к нему поближе.
— Мне кажется, что пока я с ним, вдохновение меня не оставит, — нахмурился старик.
— Вдохновение — от слова «вдох», — сказала Александра, и неясно было, спрашивает она или утверждает. — Зачем тебе вдыхать такое? Что это тебе даст?
Гомер пожал плечами.
— Это не то, что вдыхаем мы. Это то, что вдыхают в нас, — ответил он.
— Я думаю, пока ты дышишь смертью, к твоим губам больше никто не прикоснется. Испугаются трупного запаха, — она что-то чертила пальцем на грязном полу.
— Когда видишь смерть, о многом задумываешься, — обронил Гомер.

— Ты не имеешь права вызывать её каждый раз, когда тебе нужно подумать, — возразила она.
— Я не вызываю её, я просто стою рядом, и потом, дело совсем не в смерти… Не только в ней, — сопротивлялся старик. — Я хотел, чтобы со мной случилась история, которая все переменит. Хотел, чтобы начался новый виток. Чтобы в моей жизни что-нибудь произошло. Чтобы меня встряхнуло… И в голове прочистилось.
— У тебя была плохая жизнь? — участливо спросила девушка.
— Скучная. Знаешь, когда один день похож на другой, они летят так быстро, что кажется — последний из них уже совсем недалеко, — попытался объяснить Гомер. — Боишься ничего не успеть. И каждый из этих дней наполнен тысячей мелких дел, выполнил одно, передохнул — пора браться за другое. Ни сил, ни времени на что-то действительно важное не остается. Думаешь — ничего, начну завтра. А завтра не наступает, всегда только одно бесконечное сегодня.

— Ты много станций видел? — она, кажется, совсем не следила за тем, что ей рассказывал старик.
— Не знаю, — озадаченно ответил тот. — Наверное, все.
— А я — две, — вздохнула девушка. — Сначала мы с отцом жили на Автозаводской, потом нас выгнали на Коломенскую. Я всегда хотела ещё хотя бы одну увидеть. Здесь так странно, — она обвела глазами череду арок. — Как будто тысяча входов, и даже стен между ними нет. И вот все они открыты для меня, а мне уже туда не хочется. И страшно.
— Так это был твой отец? Тот, второй… — Гомер замялся. — Его убили?
Девчонка спряталась обратно в свою раковину и долго молчала, прежде чем отозваться.
— Да.
— Оставайся с нами, — набрался решимости старик. — Я поговорю с Хантером, думаю, он согласится. Скажу ему, что ты нужна мне, чтобы… — он развел руками, не зная, как объяснить девушке, что теперь хочет вдохновляться ей.
— Скажи, что я нужна ему, — она надавила на последнее слово.
Спрыгнула на платформу и побрела прочь от дрезины, гладя каждую колонну, мимо которой проходила.

  • * *

Гомеру никак не спалось. Хоть он и сменил душный черный противогаз, сдавливающий череп, на легкий походный респиратор, дыхание давалось ему все так же сложно, и тиски, в которые была зажата его голова, не ослабли. Все свои старые вещи Гомер бросил в туннеле, куском серого мыла он отскоблил руки, смыл грязь зацветающей водой из канистры, и добровольно решил всегда теперь носить белый намордник. Что старик ещё мог сделать, чтобы обезопасить тех, с кем находился рядом? Ничего. Теперь уже совсем ничего, даже уйти в туннели и самому превратиться в кучу истлевшего брошенного тряпья не помогло бы. Но нынешняя близость к смерти внезапно вернула его на двадцать с лишним лет назад, во времена, когда он только потерял всех, кого любил. И это придавало его планам новый, подлинный смысл.

Будь на то воля Гомера, он воздвиг бы им настоящий памятник. Но хотя бы обычного надгробия они точно заслуживали. Рожденные с разрывом в десятилетия, умершие в один день: его жена, его дети, родители. И ещё его одноклассники, и друзья по училищу. Любимые киноактеры и музыканты. И просто все те люди, которые в тот день ещё были на работе, или уже доехали домой, или застряли в пробках где-то на полпути. И те, кто погиб сразу же, и те, кто пытался ещё несколько долгих дней выжить в отравленной, полуразрушенной столице, слабо скребясь в закупоренные гермоворота метро. Те, кто в миг распался на атомы, оказавшись вблизи точки падения, и те, кто размокал и заживо крошился, разъеденный лучевой болезнью.

Бойцы разведки, первыми поднимавшиеся на поверхность, после возвращения с задания сутками не могли уснуть. Гомеру доводилось встречаться с некоторыми из них у костра на станциях пересадок, он смотрел им в глаза и видел там отпечатавшиеся навек улицы, похожие на закоченелые реки, вспухшие от снулой рыбы. Тысячи заглохших машин с мертвыми пассажирами забивали проспекты и шоссе, ведущие из Москвы. Трупы были повсюду. Пока в город не пришли новые хозяева, их было некому убирать. Жалея себя, разведчики старались обходили стороной школы и детские сады, но даже случайно перехватить сквозь пыльное стекло замерзший взгляд с заднего сиденья семейного автомобиля было достаточно, чтобы потерять рассудок.

Миллиарды жизней оборвались одновременно. Миллиарды мыслей остались невысказанными, мечтаний — невоплощенными, миллиарды обид — непрощенными. Младший сын Николая выпрашивал у него большой набор цветных фломастеров, дочь боялась идти на фигурное катание, жена шутливо обещала ему и другие сладости помимо шарлотки. Когда он осознал, что эти маленькие желания и страсти были последними, они вдруг преисполнились для него необыкновенной важности. Гомер хотел бы высечь эпитафию каждому из них. Но уж одной эпитафии на своей гигантской братской могиле человечество точно было достойно. И сейчас, когда ему самому оставалось всего тридцать дней, Гомеру казалось, что он сумеет подобрать для нее верные слова.

Он ещё не знал, в каком порядке выложит их, чем скрепит, как украсит, но уже чувствовал: в истории, которая расплеталась на его глазах, найдется место и для каждой неупокоенной души, и для каждого из чувств, и для каждой крупицы знаний, которые он собирал так кропотливо, и для него самого. Сюжет подходил для этого как нельзя лучше. Когда наверху рассветет, а внизу встрепенутся торговые ряды, он обязательно пройдется по ним, раздобудет чистую общую тетрадь и шариковую ручку. За такое богатство ему придется расстаться с рожком патронов, не меньше. Но если он не нанесет на бумагу контуры будущего романа, миражом забрезжившего перед ним вдали, тот может растаять, и кто знает, сколько ему ещё придется сидеть на вершине бархана, вглядываясь вдаль, надеясь, что из мельчайшего песка и плавящегося воздуха снова начнет складываться его собственная башня слоновой кости?

Тридцати дней может и не хватить. Что бы ни болтала девчонка, взгляд в пустые глазницы вечности заставляет шевелиться, усмехнулся про себя старик. Потом, вспоминая её изогнутые брови — два белых луча на сумрачном, чумазом лице, её прикушенную губу, её взлохмаченные соломенные волосы, он улыбнулся ещё раз. На рынке завтра придется разыскать и ещё кое-что, думал Гомер, засыпая. Ночь на Павелецкой всегда беспокойна. Мечутся отсветы смердящих факелов на закопченных мраморных стенах, неровно дышат туннели и еле слышно переговариваются люди, сидящие у подножья эскалатора. Станция притворяется мертвой, надеясь, что плотоядные твари с поверхности не польстятся на падаль.

Но иногда самые любопытные из них обнаруживают уходящий далеко вглубь лаз, внюхиваются и различают запах свежего пота, слышат биение сердец, чувствуют струящуюся по сосудам кровь. И начинают спуск вниз. Гомер наконец задремал, и встревоженные голоса с другого края платформы проникали в его сознание туго, искаженно. Но тут, разом выдергивая его из марева полусна, грянул пулемет. Старик вскочил, вытаращив глаза, обшаривая пол дрезины в поисках своего оружия. К оглушительным пулеметным раскатам присоединились сразу несколько автоматов, тревога в криках дозорных сменилась подлинным ужасом. По кому бы они ни палили сейчас там изо всех орудий, это не причиняло ему ни малейшего вреда. Теперь это был уже не слаженный огонь по движущейся цели, а беспорядочная пальба людей, которые пытаются уберечь хотя бы собственную шкуру.

Автомат нашелся, но Гомер никак не мог решиться выбраться в зал; всей его воли едва хватало на то, чтобы противостоять искушению завести мотор и умчаться со станции — все равно, куда. Не покидая дрезины, он тянул шею, пытаясь высмотреть арену боя сквозь частую решетку колонн. Ор и брань обороняющихся дозорных рассекло пронзительное верещание — неожиданно близко. Пулемет захлебнулся, кто-то страшно закричал и тут же смолк так внезапно, будто ему оторвали голову. Снова ударила по ушам автоматная трескотня, но уже совсем разрозненная, редкая. Леденящий вопль повторился — кажется, чуть дальше… И вдруг испускавшему его существу эхом ответило ещё одно — совсем рядом с дрезиной.

Гомер досчитал до десяти и трясущимися руками запустил двигатель: сейчас, сейчас его спутники вернутся, и они смогут тут же сорваться; это все ради них, не ради себя… Дрезина завибрировала, зачадила, прогреваясь, и тут между колоннами с непостижимой скоростью мелькнуло нечто… Смазываясь и выскальзывая из поля зрения быстрее, чем сознание могло усвоить его образ. Старик вцепился в поручень, поставил ногу на педаль газа и сделал глубокий вдох. Если они не появятся в течение ещё десяти секунд, он все бросит и… И, спрашивая себя, что происходит и зачем он это делает, Гомер шагнул на платформу, выставив впереди себя свой никчемный автомат. Просто удостовериться, что никому из своих он уже не поможет. Вдавив себя в колонну, Гомер выглянул в зал… Хотел закричать, но кончился воздух.

  • * *

Саша всегда знала, что мир не ограничивается теми двумя станциями, на которых она жила, но никогда не могла себе представить, что мир за их пределами может быть так прекрасен. Коломенская — плоская и унылая — все же казалась ей уютным и знакомым до мелочей домом. Автозаводская — горделивая, просторная, но холодная — отвернулась от них с отцом, выплюнула их, и она не могла ей это забыть. Отношения с Павелецкой можно было начать с чистого листа, и чем больше Саша проводила времени на этой станции, тем больше ей хотелось в нее влюбиться. В эти легкие раскидистые колонны, в огромные зовущие арки, в благородный мрамор стен с милыми прожилками, делающими стены похожими на чью-то нежную кожу… Коломенская была убога, Автозаводская — слишком сурова, но эта станция словно строилась женщиной: игривая и легкомысленная, Павелецкая не желала забывать о своей былой красоте даже десятилетия спустя.

Люди, которые здесь живут, не могут быть жестоки и злы, думала Саша. Неужели ей с отцом достаточно было преодолеть всего одну враждебную станцию, чтобы оказаться в этом волшебном гроте? Неужели ему было достаточно выжить ещё всего один день, чтобы сбежать с каторги и снова стать свободным? Ведь даже обритый не стал бы первым стрелять в раненого, а уж она сумела бы уговорить… Вдалеке подрагивал облепленный дозорными костер, ощупывал потолок луч прожектора, но Саше не хотелось идти туда. Столько лет ей казалось, что только вырвавшись с Коломенской и встретив других людей, она сможет быть счастлива. Но сейчас ей был необходим всего один человек — чтобы поделить на двоих Сашин восторг, её удивление от того, что земля действительно оказалась больше на целую треть, и её надежду на то, что все ещё можно исправить. А сама она не нужна была и вовсе никому, что бы она ни пыталась внушить себе и старику.

И Саша побрела в противоположную сторону, туда, где в правый туннель на полкорпуса погружался обшарпанный состав с выбитыми стеклами и распахнутыми дверьми. Вошла внутрь, перелетая разрывы между вагонами, обследовала первый, второй, третий. В четвертом Саша отыскала чудом уцелевший диван и забралась на него с ногами. Осмотрелась вокруг и попыталась вообразить, что поезд вот-вот тронется и повезет её дальше, к новым станциям — светлым, гудящим от людских голосов. Но ей не хватало ни веры, ни фантазии, чтобы сдвинуть с места тысячи тонн железного лома. С её велосипедом все было намного проще. Спрятаться не получилось: перескакивая из вагона в вагон вслед за Сашей, её наконец настиг шум разворачивающегося на Павелецкой боя. Опять?! Она спустила ноги и стремглав бросилась назад на станцию — в то единственное место, где была способна ещё хоть что-то сделать.

  • * *

Растерзанные тела дозорных валялись и у стеклянной будки с застывшим прожектором, и прямо в потухшем костре, и в самом центре зала. Бойцы уже прекратили сопротивление и бежали, чтобы попросить убежища в переходе, но гибель нагнала их на полпути. Над одним из них скрючилась зловещая, неестественная фигура. С такого расстояния она была плохо различима, но Гомер видел гладкую белую кожу, подергивающийся мощный загривок, нетерпеливо переступающие ноги, изогнутые слишком во многих сочленениях. Сражение было проиграно. Где же Хантер? Старик высунулся ещё раз и обмер: шагах в десяти от него, показываясь из-за колонны ровно на столько же, что и Гомер, будто дразня его или играя с ним в детскую игру, с высоты двух с лишним метров на него уставилась кошмарная харя. По отвисшей нижней губе капало красное, тяжелая челюсть непрестанно двигалась, уминая жуткую жвачку, под скошенным лбом было совсем пусто; однако, похоже, отсутствие глаз ничуть не мешало твари перемещаться и атаковать.

Гомер отпрянул, вжимая спусковой крючок; автомат молчал. Химера испустила долгий оглушающий вопль и махнула на середину зала. Старик заелозил заклинившим затвором, понимая, что ничего уже не успеет… Но внезапно чудовище потеряло к нему всякий интерес; теперь его внимание было приковано к краю платформы. Гомер резко обернулся, отслеживая слепой взор, и его сердце захолонуло. Там, испуганно озираясь по сторонам, стояла девчонка.
— Беги! — заорал Гомер, вмиг срываясь в дерущий горло хрип.
Белая химера скакнула вперед, разом покрывая несколько метров, и очутилась прямо перед девушкой. Та выхватила нож, годный разве что для готовки, и сделала предупреждающий выпад. Тварь в ответ махнула одной из передних лап, и девушка рухнула наземь; из исполосованной руки хлынула кровь, клинок отлетел на несколько шагов.

Старик был уже на дрезине. Но он больше и не помышлял о бегстве. Пыхтя, разворачивал пулемет, стараясь поймать в паутину прицела пляшущий белесый силуэт. Не выходило: чудище жалось к девчонке, словно чувствуя, что находится на мушке. Гомера не покидало ощущение, что, в считаные минуты разорвав дозорных, представлявших для него хоть какую-то опасность, оно теперь просто развлекалось, загнав в угол двух немощных и играя с ними, прежде чем прикончить. Вот оно склонилось над ней, занесло лапу для довершающего удара… Нанесло его! И тут же дернулось, отшатнулось, заскребло когтями по расползающемуся пятну на спине, с ревом развернулось, готовясь сожрать обидчика.

Нетвердо ступая, вытянув автомат в одной руке, ему навстречу шел Хантер. Вторая рука плетью свисала вдоль тела, и заметно было, каким трудом и болью давался ему каждый шаг. Бригадир стегнул тварь новой очередью, но та обладала поразительной живучестью; лишь покачнувшись, она тут же обрела равновесие и метнулась вперед. Патроны иссякли, и Хантер, чудом извернувшись, принял полутонную тушу на лезвие своего мачете. Химера обвалилась на него сверху, подминая под себя, душа весом своего тела, ломая кости. Убивая последнюю надежду, подлетела вторая тварь. Замерла над конвульсирующим телом своего сородича, ковырнула когтем белую кожу, будто пытаясь разбудить его, потом медленно подняла безглазую морду на старика…

И Гомер не упустил свой шанс. Крупный калибр разодрал химере торс, расколол череп, и, уже свалив её, продолжал ещё обращать в крошку и пыль мраморные плиты за её спиной. Унять сердце и разжать сведенные судорогой пальцы старик сумел не сразу. Потом он закрыл глаза, снял респиратор и впустил в себя морозный воздух, напитанный ржавым запахом свежей крови. Все герои пали, на поле брани он оставался один. Его книга завершилась, не успев начаться.

Продолжение следует…

Комментарии

CAPTCHA
Этот вопрос задается для того, чтобы выяснить, являетесь ли Вы человеком или представляете из себя автоматическую спам-рассылку.
  _____   _  __ __   __       
|___ / | |/ / \ \ / / __ __
|_ \ | ' / \ V / \ \/ /
___) | | . \ | | > <
|____/ |_|\_\ |_| /_/\_\
Введите код, изображенный в стиле ASCII-арт.